Короленко история моего знакомства

«История моего современника». Короленко

короленко история моего знакомства

С. Т. АКСАКОВ[8] ИСТОРИЯ МОЕГО ЗНАКОМСТВА С ГОГОЛЕМ ВСТУПЛЕНИЕ«История знакомства моего с Гоголем», еще вполне не оконченная мною. Фрагменты очерка г. "Мое первое знакомство с Диккенсом" взяты из книги В.Г.Короленко "История моего современника" (кн. 1, гл. Очерк, дополняющий XXIX главу первого тома книги «История моего современника». Впервые опубликован в «Неделе современного слова» (

По реке плывут сколько возможно, отпустив свою лошадь, и, когда надо - ловят в лесу любую лошадь и едут на ней до следующего перевоза. Понятно, что ввиду таких сообщений начальство не беспокоит починцев своими посещениями. Исправника Починки не видали с самого сотворения мира. Становой когда-то побывал, кажется, в Бисерове. Один раз какая-то усердная земская фельдшерица доезжала до самых Починок во время какой-то эпидемии, но, по-видимому, испугалась этой глуши и уехала восвояси, оставив где-то у мужика аптечку и удивленные рассказы бисеровцев о невиданном начальстве - бабе.

Благодаря такому счастливому положению административное воздействие здесь весьма ограничено. Через некоторое время после своего приезда я узнал от "волостного посылки", что бисеровцы, собравшись скопом, отбили весь скот, захваченный урядником, сельской полицией и прасолами, и никаких последствий этот "бунт" не имел.

Это все-таки в Бисерове. А в Починках Гаврин отец, которому выпал черед идти в военную службу, просто "отбегался от нее". Как только наезжала в Бисерово комиссия, "дружки" извещали об этом починковцев, те брали ружья и лыжи и уходили в леса.

А оттуда спокойно выходили опять, когда раскаты начальственной грозы затихали в отдалении. У починковцев почти не было огородов. Однажды Лукерья захотела меня угостить экстренным образом и поэтому подала мне Я съел ее с хлебом, а в это время парни с завистью смотрели на меня Я был очень беззаботен насчет пищи, поэтому теперь затрудняюсь восстановить в подробностях наше тогдашнее меню.

Помню только, что стол был самый первобытный. Каждый день Лукерья ставила на стол так называемые "шти". Но это не были наши щи: Это было полужидкое месиво из муки и разваренной ячменной крупы. К этому ячменный же хлеб и брага или квас. Все это было похоже на питание пещерных людей. По воскресеньям Лукерья иногда приготовляла лакомства в виде "шанег".

История моего современника

Починковские постные "шаньги" состояли из кружка житной или ячменной муки в виде лепешки, в которую запекался меньший кружок муки пшеничной. В других семьях, где мужики бывали "попросужее", стол разнообразился порой дичью из лесов или рыбой из речек.

Но в семье Гаври этого не бывало. Вот в какие первобытные места вздумали послать меня вятский губернатор Тройницкий и исправник Лука Сидорович за мои жалобы на них и за язвительность моего стиля. Но - я был молод, на диво здоров, и все, что я видел, вызывало во мне живейший интерес. Чувствовал я себя превосходно и к матери, сестрам и Григорьеву писал прямо радостные письма, которые вятская администрация прочитывала, вероятно, с большим удивлением.

Прекрасная природа - Май - Герой бронебойщик

Мне, городскому жителю, приходилось на все это смотреть широко открытыми глазами. Положение мое казалось очень определенным. То, что я еще только собирался сделать, будучи в Петербурге, для чего мне приходилось бы менять оболочку интеллигента, - то теперь милостью начальства было мне предоставлено на казенный счет.

Здесь я был просто мужик, правда с дальней стороны, но все-таки только мужик, равный этим мужикам, а пожалуй, и ниже их положением, как ссыльный И никому из них не приходило в голову, что я и есть этот чудной дворянин, которого можно видеть только сквозь стеклянную дверь. А с тех пор, как я пошел с парнями на болото, срубил там кондовую березу, состряпал из нее сапожные колодки и принялся за работу, - авторитет мой поднялся очень высоко. Для какой бы то ни было политической "пропаганды", правда, простора не было: В сочельник я раньше убрал свои инструменты и зажег свечу, недавно присланную мне братом из Глазова.

В этот день моя мать была именинница. Кроме того, с рождественским сочельником соединено для меня столько воспоминаний детства: А вечером - длинный стол с белоснежною скатертью, сено на столе и сноп в углу в воспоминание о хлеве, в котором родился Христос Я уже не мог назваться верующим человеком, но кто скажет, когда могут потерять силу такие воспоминания Я захотел в этот вечер написать письмо матери. Только два таких и есть в году: А нам ни к чему.

У нас приход к Афанасьевскому Рождественское - довольно большое село к югу от наших Починок. Гавря признавал только церковные праздники своего прихода. И действительно, на следующий день вся семья Гаври ушла на гумно молотить. Однако в Починках были все признаки так называемой набожности. Во всякой избе была божница. Каждый раз, входя в чужую избу, починковец прежде всего обращался к ней, трижды крестился на иконы, а уже после здоровался с хозяевами.

Садясь за стол и вставая после всякой еды, тоже не забывал креститься. Я не исполнял этого обряда даже тогда, когда был верующим. В нашем быту это не было принято. Я уже отмечал в первом томе кое-какие свои религиозные переживания. В тот период моей жизни другие вопросы отодвинули их на второй план.

Но у меня всегда оставалось уважение ко всякой искренней вере, и уже поэтому мне не хотелось лицемерить: В этом для меня было своего рода исповедание веры. Однажды, когда мы кончили обед, вся семья отправилась, по обыкновению, на печь или на полати для отдыха.

Гавря остался и стал как-то переминаться с ноги на ногу, посматривая на полати, как бы ища поддержки. Несколько пар глаз смотрели оттуда на меня и на. Ну, одним мы обижаемся Чем они тебе неладны? Мне послышалось в этом вопросе, что Гавря обижается не тем, что видит во мне неверующего вообще, а тем, что я не почитаю его домашних богов, стоящих в его божнице.

Ты хочешь, чтобы я тебе. Только раньше и ты мне ответь на мой вопрос. Прялка Лукерьи зажужжала тише. Зачем это тебе нужно? Гавря крякнул, точно его ударили по спине, и стал растерянно оглядываться. Кому и зачем ты молишься?. Тебе лучше молиться на богов, а мне, выходит, лучше не молиться. Гавря постоял, все так же недоумело озираясь и почесывая усиленно живот, а потом вдруг полез на полати и скоро захрапел. После этого разговор о богах не возобновлялся. Я тогда чувствовал себя удовлетворенным, решив, что Гавре и вообще починковцам этот формальный ответ был совершенно достаточным.

Только впоследствии мне опять пришлось вернуться к этому вопросу, и уже не так поверхностно. Что касается починковской религии, то я пришел к заключению, что в этом лесном углу никакой, в сущности, религии не. Однажды, в начале зимних сумерек, я шел по узкой дороге над Камой и встретил знакомую бабу; с ней случилась беда: Она послала парнишку, чтобы кто-нибудь пришел ей на помощь: А пока она стояла над лошадью, глядя на ее оскаленные зубы Я остановился, и мы разговорились.

Кто-то недавно передал ей новость: До сих пор помню эту картину. Где-то за лесами только что село холодное зимнее солнце. Над ними, тяжело хлопая крыльями, летали вороны. Оскаленная морда лошади смотрела на нас тусклыми глазами Не помню, чтоб тогда же это категорическое "пал да пропал" вызвало во мне определенный строй мыслей.

Но вся картина запала, сохранилась в душе и всплывала каждый раз впоследствии, когда мне пришлось сравнивать эту формулу починковского нигилизма с настроением других крестьян, для которых вопрос не казался так прост. Там тоже было много церковных суеверий, но я должен был признать, что их духовный мир богаче и сложнее Здесь случались то и дело удивительные происшествия. Однажды Гавря рассказал мне самым обыкновенным тоном, что лешаки крадут у них рыбу из ятров.

Лонись в прошлом году один лешак повадился к жителю ходить каждое утро на Старицу, где у него были ятры, и опустошать их до прихода хозяина. Гавря оглянулся на домашних с таким недоумелым видом, как будто я не знаю о существовании лошади, собаки или волка. Да разве в вашей стороне лешаков не видывали?

И они досказали мне историю о воре-лешем. Мужик пошел посоветоваться к колдуну: Следы на снегу видны, только след нечеловечий: Сам запаси слегу покрепче и притаись в кустах. Явственно не видно, а только похож на мужика. Вот дошел до лаптя, взглянул, да и почал смеяться Потом пал на снег, так и катается, смеется.

Выскочил мужичок да слегой его раз и. Пришел днем на то место: Ну рыбу перестал таскать Да что ты все смеешься, чудной ты мужичок, сходи, сам поспрошай: К этому мужику я не собрался, но имел случай видеть другого очевидца.

Это был тот самый кабацкий сиделец Митриенок, о котором я рассказывал ранее. Через некоторое время мне случилось опять побывать в селе Афанасьевском для покупки сапожного товара, и я нарочно зашел к Митриенку. Я уже говорил, что это был угрюмый и неразговорчивый детина, довольно мрачного вида, с несколько блуждающим взглядом. Когда я сказал, что мне рассказывали об его встрече с лешаками, он сказал просто: По моей усиленной просьбе он рассказал мне следующую историю: Под вечер начиналась метель, дальше да больше: Надумал Митриенок кабак закрывать - некому больше.

Закрыл кабак, лег и стал засыпать. Да тут же метель как взвоет тебе, да как закрутит, то и гляди, крышу сорвет. Догадался тут Митриенок, кто это с метелью ходит.

Бороды большие, снегом запорошило Вошли, на икону не крестились. Бороды, сказываю тебе, большу-ущие. Вот ты - бородатый человек, сразу видно - нездешний. А у тех бороды куда твоей больше Что тут и баять: Выпили, заплатили честь честью, - уехали. А тут и метель стала стихать. Митриенок рассказывал это просто, как вещь очевидную. Впоследствии были известия, что в тех местах, на границе Глазозского и Чердынского уездов, при переписи было открыто целое не ведомое начальству поселение.

Это оказались старообрядцы какого-то из непримиримых толков, скрывшиеся в леса от грешного мира. В мое время рассказывали, что откуда-то из-за Камы наезжают порой неизвестные люди: Но Митриенково объяснение было гораздо проще. Разве здесь не видят постоянно лешаков, ходящих снежными столбами над лесной чернью Кругом стоят леса, которые кричат на разные голоса в непогоду, мрачная река роет новые русла, и всякая лесная нежить живет в трущобах.

С духовенством починковцы имеют очень мало сношений и, кажется, к Богу обращаются только в необходимых случаях, как свадьбы, крестины, похороны. Но с колдунами приходится то и дело советоваться по поводу многих случаев: Летом над заводями русалки расчесывают косы, таинственная "лихоманка" ходит по свету, огненный змий летает по ночам в избы к мужикам и бабам Я искренно и от души смеялся над этими рассказами, а починковцы так же весело смеялись над моим незнанием очевидных вещей Скоро, однако, наступило время, когда мне пришлось вступить в прямую борьбу с этой лесной "нежитью", и лесная нежить меня победила на глазах у всего починковского мира Но об этом.

Это был фабричный рабочий Лазарев, сосланный за забастовку. Вскоре он явился ко мне, и мы познакомились. Родом он был - "Калужской губернии такач", как говорил он своим местным говором. Это был хороший малый, знакомый уже с политическим движением, и мы сразу сошлись.

Владимир Короленко, История моего современника – читать онлайн полностью – ЛитРес

Он успел уже несколько обжиться, так как привезли его сюда еще летом. Мне рассказывали местные жители, что когда он приехал сюда в своих сапогах бураками, в поддевке тонкого сукна со сборами и в узорной косоворотке, то местные бабы на покосе накинулись на него, повалили на сено и Когда я спросил его об этом, он застенчиво и стыдливо подтвердил рассказ: Жил он в семье Микешки, верстах в пяти от нас, и учил его маленького сынишку грамоте по-церковному: Кроме Федота, тут были еще несколько ссыльных уголовных.

Однажды Федот предупредил меня, что ко мне собирается один из таких ссыльных, Карл Несецкий, и что этот визит будет мне не очень приятен: Несецкий приедет с безносым Трошкой, тоже большим скандалистом, привезет водку и рассчитывает на ответное угощение. В то время я относился строго к своему личному поведению и к своим отношениям к людям и решил сразу, что водкой никого угощать не стану.

В светлый зимний день к починку подъехали розвальни, в которых сидели два человека. Когда они вошли в избу, я сразу узнал по описанию Несецкого и безносого Трошку. Несецкий был человек среднего роста, худощавый, с какой-то особенной горькой складкой на лице. Трошка успел как-то побывать на одном из вятских заводов, вывез оттуда большую развязность, гармонику и дурную болезнь.

Оба были уже выпивши и, ввалившись в избу, поздоровались с хозяевами и сели, развалившись, за стол, поставив перед собой бутылку водки.

короленко история моего знакомства

Я работал у окна над сапогами и не поднялся навстречу гостям, предоставив им угощать Гаврю, у которого загорелись. Это их, очевидно, оскорбило. Они делали вид, что приехали к Гавре, но, сидя за столом и наливая рюмки, то и дело стали кидать камни в мой огород. Есть, дескать, люди, которые задирают нос выше лесу, и что на таких людей у них найдутся свои средства. Очевидно, оскорбленные до последней степени, они поднялись из-за стола и стали прощаться с хозяевами.

Я чувствовал, что наживаю себе врагов, а между тем в лице Несецкого замечал что-то располагающее и жалкое. Они уже собрались выходить, когда я встал со своей седухи, сложил фартук и встал против Несецкого.

По внезапному побуждению я положил ему руки на плечи и, глядя ему прямо в глаза, сказал: С пьяными разговаривать не люблю и не умею. Но если вы захотите когда-нибудь прийти ко мне без водки, трезвый, потолковать и попить чаю, то я буду рад вас принять, как и других товарищей ссыльных. Что-то дрогнуло в бледном лице Несецкого. Он потупился, подумал и сказал глухо: Живешь тут в лесу вот с этаким зверьем он бесцеремонно указал на совсем рассолодевшего Трошку- и сам завоешь волком.

На пороге он остановился и сказал, полуобернувшись: Я получил из Глазова газеты. На следующий день Несецкий пришел пешком и без Трошки. О вчерашнем у нас не было и речи.

короленко история моего знакомства

Вечером я зажег свечу и читал газеты. Несецкий слушал внимательно, а наутро ушел на гумно работать с семьей Гаври. С этих пор мы виделись часто, и посещения Несецкого всякий раз доставляли мне истинное удовольствие. Однажды ночью, когда на полатях и с печи несся храп, он рассказал мне своим глуховатым голосом, заложив руки за голову, следующую историю своей ссылки в Березовские Починки.

Он был поляк, служил в солдатах и судился за какое-то военное преступление. Приговорен к лишению воинского звания и ссылке в места не столь отдаленные. Сначала его поселили на Омутнинском или Залазнинском заводе. Тут он начал устраиваться, даже женился. У него родилась дочь. И он, и жена души не чаяли в новорожденном ребенке. Но вот однажды из уездного города приходит приказ: Стояли большие морозы, и Несецкий отказался ехать за неимением достаточно теплой одежды.

Исправник был самодур, человек крутой, и отказ какого-то ссыльного исполнить его предписание привел его в сильный гнев.

Становой получил категорическое распоряжение, Несецкого с женой и ребенком усадили в сани и повезли в город. Когда десятский привез их к полицейскому управлению, то оказалось, что полуокоченевшая жена держала на руках мертвого ребенка.

Вошел в полицию и - прямо в присутствие. Вытянулся я перед ним во фрунт и докладываю громко: Сразу я его озадачил. Сам не пошел, послал какого-то писца. Тот возвращается и говорит тихо: Я сейчас архиерею донесу, как начальство приказывает крещеных младенцев в снежок зарывать Дело вышло громкое, затушить его было трудно.

Исправника не любили, и свидетели показали правду. Когда прибыл его заместитель, оба они вызвали Несецкого. Через него я лишился места". А мое семейство где?. С этих пор, поверите, жизнь мне стала в копейку. Я никого не боюсь, ничего не стыжусь, а меня люди стали бояться.

Вы вот первый меня, спасибо вам, не побоялись - по-человечески заговорили. До сих пор воспоминание об этом человеке сохранилось у меня как одно из трогательнейших и лучших воспоминаний молодости, когда и сам я был много. Звали его Федором Богданом. Его только что привезли из Глазова, и он еще как-то растерянно оглядывался. Поселили его по соседству, верстах в полуторах. Ко мне он пришел вместе с десятским для разрешения спора: Богдана схватили на родине, не дав ему собраться, и увезли в чем он.

Теперь в бумаге, при которой он был прислан, требовали, чтобы по доставке на место у него отобрали казенные вещи для возвращения в тюремный замок. Это была явная несообразность, но десятский боялся бумаги.

К счастию, на это нашлось средство. У меня тоже была бумага и перо, и я пустил их в дело: Десятский смотрел с благоговением на это мое бумажное колдовство и, получив бумагу, спрятал ее за пазуху и уехал удовлетворенный: Это был пожилой крестьянин в украинской свитке и бараньей шапке. Он усердно кланялся мне, осыпая меня благодарностями и называя добрым паном. Я объяснил ему, что я такой же ссыльный, как и он, но Богдан качал головой и говорил, что он знает людей и хорошо видит, что "я ж таки ему не ровня".

Этого тона он потом держался со мной все время, упорно называя меня паном. Родом он был из Киевской губернии, Радомысльского уезда, из большого села, название которого я забыл. Попал он сюда после того, как ухитрился подать прошение крестьян в собственные руки Александра II.

Через некоторое время среди других таких же крестьян-ходоков, поселенных частью в наших Починках, частью в других местах Бисеровской волости, распространилось известие о том, что в Починки прислали мужика, который видел царя и подал ему прошение. Вследствие этого к нам стали являться другие ходоки для разговоров и расспросов Богдана. Кроме Федота Лазарева и Несецкого, живо интересовавшихся его рассказами, тут были еще два брата Санниковы, уроженцы той же Вятской губернии, только более южного Орловского уезда, и Кузьмин - помнится, Рязанской или Орловской губернии.

Санниковы были хорошие плотники и взяли подряд на постройку часовни в селе Афанасьевском. Теперь они нарочно пришли оттуда. И вот в избе Гаври, тесно набитой этими заинтересованными слушателями, Федор Богдан рассказывал свою историю.

Это было в праздник, и вся семья Гаври тоже свесилась головами с полатей В Радомысльском уезде, Киевской губернии, крестьяне, кажется, пяти обществ, вели давнюю тяжбу с помещиком Стецким. Богдан был прекрасный рассказчик, и некоторые эпизоды в его рассказе выходили необыкновенно картинно и ярко. Но, как это обыкновенно бывает в таких случаях, юридическая сущность тяжбы исчезала. С одной стороны, взгляды крестьян, основывающиеся на стародавних преданиях стариков, с другой - формальная казуистика помещичьих адвокатов и точные статьи закона.

Отсутствие нужных документов, пропущенные сроки для обжалования - этого достаточно, чтобы формальный закон бесповоротно стал на сторону помещика. А крестьяне не хотят знать таких формальностей и апеллируют к высшей правде, которую видят в царе.

Впрочем, как будет видно дальше, - на этот раз и формальное право не так уж бесповоротно было против крестьян. Как бы то ни было, крестьяне пяти обществ Радомысльского уезда решили, что им необходимо послать ловких людей в столицу. Для этого выбрали неграмотного Федора Богдана и в помощь ему двух грамотных.

Очевидно, главное лицо, на которое рассчитывали крестьяне, был именно Федор Богдан. И он блестяще оправдал ожидания земляков. Приехали ходоки в Петербург и остановились у знакомого человека: По письму тестя, последний радушно принял крестьянских уполномоченных и указал им сведущего "письменного" человека.

Тот по записке, взятой ими с места, составил несколько прошений, которые они и рассовали в несколько инстанций: Ни царя, ни Константина Николаевича в Петербурге они не застали и сочли, что, подав просьбы всюду, куда было возможно, они исполнили свое.

Так, по крайней мере, думали грамотные товарищи Проходили месяцы, а результатов не. Тогда люди стали на Богдана и его товарищей смотреть косо.

Стали толковать, что они только понапрасну извели много громадских денег, "бог зна на що". Богдан не мог перенести этих людских покоров и решил ехать вторично в столицу. На этот раз он поехал один, так как уже знал столичные порядки. Дорогой он узнал, что царь как раз в это время приехал в Москву.

короленко история моего знакомства

Он тоже отправился в Москву, нашел там человека, который на основании материалов с места состряпал прошение и научил, как его подать. Дорога туда через Трухмальные ворота. Стань ты неподалеку от этих ворот и держи ухо востро. Полиция зорко смотрит, чтобы кто не прорвался на дорогу. Ну тут уж как тебе Бог даст. Успеешь на дорогу выскочить и стать на колени - твое счастие".

На следующий день вышел Богдан за Триумфальные ворота. Но пришел он рано и успел стать в первых рядах. Стоит, прошение у него за пазухой. И вот вдалеке послышались крики "ура!. Все ближе и ближе Трудно описать то захватывающее внимание, с каким другие ссыльные ходоки слушали этот рассказ. Когда Богдан дошел до этого момента, помню, в избе Гаври воцарилась такая тишина, что можно было слышать шуршание тараканов по закоптелым стенам. Это было как раз то, о чем мечтали все крестьяне: Даже невозмутимые починковцы затаили дыхание И тут уже спрашивать нечего.

А уже за теми остальная свита. Все генералы в звездах. Вот как стали приближаться к тому месту, где стоял Богдан, - тот перекрестился под свиткой, растолкал солдат и полицейских и внезапно, как заяц, кинулся наперерез, на дорогу. Полицейские побежали было за ним, да куда тут - не догнали. Упал посредине дороги на колени, прошение над головой держит. А сердце в груди так и стучит Подъехал царь к тому месту, чуть-чуть своротил коня и объехал Богдана, что-то сказав адъютанту. И вся свита, как река на ледорезе, разделилась на две струи.

Едут генералы, на Богдана смотрят с любопытством, а он стоит на коленях. Только царский адъютант повернул коня, подъехал к Богдану, когда свита проехала, наклонился с коня и взял из его рук прошение.

Богдан придержал немного бумагу и говорит адъютанту: Нельзя ли мне дать квиточек расписку? Не знаешь разве, кому ты подал прошение Убирайся поскорее домой, а то плохо будет". Повернул коня и поехал за царем. А к Богдану кинулась полиция. Подхватили двое под руки, сзади кто-то в шею толкает, а те его до земли не допускают, несут Какой-то полицейский офицер, низенький да толстый, так тот спереди на него наскакивает, "в очи сыкает, як жаба".

Когда вынесли его с шоссейной дороги в поле, поставили на ноги, низенький к морде кинулся, да другой, высокий, его остановил, стал спрашивать: Записал все и говорит: Сегодня в таком-то часу идет смоленский поезд.

С ним и поезжай, да смотри, чтобы и духу твоего тут не пахло. Счастлив твой бог, что дешево отделался Пришел Богдан на постоялый двор и думает: Опять "неймут мeнi люди виры". Подумал и вместо Смоленского вокзала направился на Николаевский, а на следующее утро был в Петербурге, чтобы опять подать в земельный комитет, а если удастся, то и самому великому князю Может, дадут и квиток В Петербурге опять остановился у попова зятя.

Пошел к его дворцу. Там нашелся добрый человек, который сказал, что великого князя действительно нет, но ждут. А как приедет, то непременно будет в земельном комитете. Вот дня через два хозяин прочитал в газетах: Богдан опять заготовил прошение и пошел в земельный комитет в здание "мырвитажа" Эрмитаж.

На лестнице остановил его швейцар и спрашивает: А другой тут и говорит: Не дошел доверху, гляжу: Перекрестился я, открыл тихонько. И видно одну комнату, а за ней другую. И в другой комнате каких-то два "члена" Богдан часто употреблял это почтительное слово. Один сидит в качалке. Другой ходит по комнате взад и. Ну, думаю, что. Не расстреляют же. Выждал, как тот пойдет от двери в другую сторону, и стал у порога.

Пошел тот назад, обернулся, увидел меня и говорит: Повернулся и тот, что сидел, посмотрел и поманил меня пальцем. Так это выше, на самый верх". Тот вывел на лестницу, показал наверх. Только жаль, поговорил мало. Пришел в комитет, стал спрашивать, куда подать просьбу, а тут как раз забегали: Пошел через комнаты мимо.

Я бух на колени. Великий князь остановился и говорит ласково: Подал я прошение, а сам все на коленях стою. Я уже подал одно прошение в комитет. Да неймут наши люди виры Будьте милостивы, квиточек мне". А князь засмеялся, оторвал кусок бумаги и тут же на столе написал: Сам я неграмотный, да после люди читали. Вышел я из комитета радый, будто меня на небо взяли. Теперь уже мне люди поверят, как увидят квиток от самого великого князя. Увидел меня и спрашивает: Разве вы тоже с нашей стороны?

Пойдешь со мной, так я тебе и отдам". Отозвал я хозяина на сторону и говорю ему: Дал тот денег, пошли. Хозяин жил, может, знаете, на Садовой улице. Вывел он меня на Невский проспект, по которому в царский дворец надо идти. В каком же, думаю, постоялом дворе он тут остановился? Спрашиваю, а он не отвечает, только говорит: Дошли до Морской, гляжу, заворачивает мой земляк. А на Морской канцелярия градоначальника. Тут я себе думаю: Стал задерживаться да оглядываться. Как тут навстречу идет городовой.

Городовой повернулся и пошел за нами. Тут уже я совсем догадался, а делать нечего: Бумага, что дал великий князь, так у меня за пазухой и горит: Стоит пожарный в медной шапке. Мой земляк свернул в ворота и меня пальцем манит: А тут сзади и городовой в спину поштурхивает.

В канцелярии чиновники встретили Богдана смехом: Министру юстиции, в земельный комитет Когда же ты мог подать? Трепов повернулся на стуле. Такого-то числа был смотр". И стал тихо говорить Трепову: А Трепов рассердился и отвечает: Пишет губернатор, чтобы выслать, так надо выслать". И Федора Богдана выслали по этапу на родину, "чтоб он в столице с прошениями не рывся".

Богдан рассказывал все это по-украински, но, как человек, уже побывавший в России, он отлично применялся к слушателям, и все его понимали. Слова начальствующих лиц он передавал почти чисто по-русски, подражая даже интонации. Я с интересом следил за выражением мужицких лиц при этом почти волшебном рассказе о том, как простой неграмотный мужик до царя дошел. Когда он рассказал об окончании его хлопот кутузкой и этапом, один из Санниковых хлопнул себя по колену и с досадой крякнул. Рассказ действительно не был кончен, но и конец был не радостен.

Прислали Богдана на родину по этапу вместе с ворами и разбойниками. Но прошения все-таки были поданы. Показал Богдан громадянам квиток великого князя. Громадяне оценили его услугу, и стал он у них первым человеком. Через некоторое время приехал в их местность какой-то "член" с поручением разобрать дело и склонить стороны к миру. Так, по крайней мере, понимали его миссию крестьяне.

Приехал он и созывает громадян в волость. Член и объявил, что часть спорной земли должна отойти к крестьянам, часть останется за помещиком.

И это уже был большой успех, но громадяне, видя, что прошения, поданные Богданом в собственные руки, начинают действовать, зашумели, надеясь, что теперь и вся земля может отойти к. Богдан вышел к чиновнику и говорит: Сможете ли вы платить за всю эту землю?. Он царю человек чужой. Сегодня он тут, а завтра уедет себе за границу - ищи.

А мы - люди царские. Всей громаде можно лучше поверить, чем одному человеку". Люди услышали это и зашумели: Откуда такой умный сыскался? Да ты не тот ли Богдан, что тебя по этапу из Петербурга прислали? Так я с тобой и разговаривать не хочу Я и сам уйду". Богдан вышел, а за ним пошли и. Сборню - как вымело. Остался только чиновник да староста и сотские По-видимому, это было на руку сторонникам помещика: И стали с этих пор за Богданом приглядывать.

Жил он в небольшом приселке около большого села. Видно, что полиция за ним присматривает, а взять боятся: Потом как будто и следить перестали. Только раз случилась в селе богатая свадьба. Из приселка все ушли смотреть на "веселье", и домашние Богдана тоже ушли. Вдруг подкатывает к его хате земская тройка, а в ней - становой и полицейские. Вошли в избу и говорят: Богдан не идет, те стали брать силой, Богдан отбивается. И взяли бы непременно, да как раз в это время мимо приселка из церкви ехала свадьба, и некоторые из поезжан видят: И опять подозрительные громадяне усумнились: Это ж, видно, наш Богдан уже с полицией снюхался.

И завернули две-три повозки в улицу, к Богдановой хате. Рубаху на нем порвали. Ну, поезжайте себе, откуда приехали".

Посадили станового в повозку, нахлестали лошадей - "поезжай, покуда цел". После этого люди стали зорко присматривать за Богдановой хатой, чтоб его как-нибудь не выкрали. А после и опять все затихло.

Так затихло, что громадяне подумали: Подошла в Радомысле ярмарка, и задумал Федор сходить на ярмарку. Да на свою беду, пошел в такое время, когда весь народ уже провалил. На дороге пусто, народу совсем мало. И вдруг видит Богдан: Нагоняет его становой и два стражника. Тебя нам и. Садись, а то плохо будет". Подхватили и повезли в город. Лошади летят, как птицы. За повозкой аж пыль столбом.

Увидят, что Богдан сидит между полицейскими, ударят об полы руками, а догнать уже не могут. Привезли стороной к тюрьме, да тотчас же и отправили дальше в Киев - так, в чем был, когда собрался на ярмарку А из Киева скоро погнали с этапа на этап, пока пригнали вот сюда Пока сидел дома, то думал, что и весь порядочный народ дома, а в тюрьмах только воры да розбишаки.

А как самого стали гонять из тюрьмы в тюрьму, то показалось мне, что и весь самый лучший народ по тюрьмам сидит Административный порядок действовал уже вовсю. И в киевской, и в других тюрьмах Богдану пришлось видеть административно высылаемых без суда и следствия Были тут и студенты, и курсистки, были земские гласные, был даже один председатель земской управы И все эти люди, как и сам Богдан, не совершили никакого преступления в обычном смысле.

Тогда еще террористические покушения были редкими явлениями. Эти люди виновны только в том, что хотят лучших порядков. Теперь Богдан попал на край земли. И тут опять видит людей крестьянского мира, повинных в том, что верили в царя. Некоторое время в избе стояло подавленное молчание. Первый нарушил его, к моему удивлению, мой хозяин Гавря. Он слез с полатей, прошел через избу, стал против меня и сказал своим нервным отчетливым голосом: Это был, очевидно, вывод стороннего наблюдателя Трудно описать впечатление рассказа на ходоков.

Братья Санниковы были высланы сюда из Орловского уезда Вятской губернии, как люди, смутившие крестьянский мир по поводу тяжбы с лесным ведомством.

Их история носила, по их рассказам, совершенно фантастический характер. Их давнюю коренную землю под лесом захватил в свою пользу "министр Финлянцев". Насколько я мог понять, это было в то время, когда удельные леса причислялись к министерству финансов. В лесах, которые крестьяне считали своими, поставили межевые знаки с буквами "М. Мужики истолковали это в том смысле, что это какой-то министр Финлянцев позарился на их леса и - своя рука владыка - захватил их в свою личную пользу.

Мужики не соглашались поступиться своим добром, шумели, сопротивлялись. Потом - сила солому ломит - мир весь смирился. Их и выслали сюда, в эту глушь, вдаль от семейных. Оба они были уже старики с белыми бородами.

Оба были многосемейные, и жизнь в ссылке отзывалась на них очень горько. Но они были уверены, что торжество злодея Финлянцева не может быть полным, пока они, два брата Санниковы, не смирятся и "не дадут рук".

А они решили не смиряться: И они сознательно несли на своих старых плечах тяготу своего мира. Орловец Кузьмин оставил позади себя какую-то историю в том же роде.

Это был нестарый человек, с лицом, сильно изъеденным оспой, и с странной козлиной бородкой. Лицо его напоминало немного "Анчутку беспятого" нечто вроде русского Мефистофеляна нем вечно бродила хитрая улыбка, и он был глубоко уверен, что их дело не может не выгореть. Они послали ловких людей, которые теперь бродят вокруг царского дворца, высматривая только случай, чтобы подать просьбу в собственные руки А для верности, чтоб этих людей не "изымали" и не выслали по этапу, они поехали в столицу с фальшивыми паспортами Эту историю он, с хитрой улыбкой, рассказывал мне ранее.

И вот теперь Богдан рассказывает, с какими хитростями и с какими усилиями он наконец дошел до царя и отдал ему в собственные руки - "крестьянскую правду" Теперь, когда я вспоминаю этот день, закопченную избу Гаври Бисерова в дальних Починках, группу ходоков, слушающих рассказ Богдана, и непроизвольную сентенцию Гаври, осудившего далекого царя, - мне кажется, точно я присутствовал в тот день при незаметном просачивании струйки того наводнения, которое в наши дни унесло трон Романовых.

В те годы ходоки тучами летели в Петербург. Это было целое бытовое явление. Они шли к царю, освободившему народ, с надеждой, что он на их стороне, что он стоит за их правду. А от министерств и от сената они получают лишь формальные ответы: Конечно, часто представления этого крестьянского мира были совершенно фантастичны, и самому широкому государственному строю порой приходилось бы вступать с ними в столкновения.

Это была, конечно, трагедия, но разрешить ее можно было только пристальным вниманием к глубоким народным запросам, широким просвещением и законностью.

Народ шел к фантастическому царю, измечтанному им образу А в распоряжении самодержавия оказался самый легкий и неголоволомный ответ: Глубокое разногласие между народными взглядами и формальным правом отдано в руки исправников и жандармов. Цари сами разрушали романтическую легенду самодержавия, созданную вековой работой народного воображения.

Это, конечно, мне видно с такой ясностью теперь Но и тогда я уже задумывался над этим явлением и начинал сознавать его трагическую сущность. Богдан пришел ко мне заплаканный. По лицу старого украинца слезы текли, как горох. Он поздравил меня с праздником и сел, понурясь, на лавку.

Я понимал его настроение: Я сказал несколько слов в утешение. Оказалось, что причина его огорчения не одна. Его хозяева, как и мои, работали в праздник, и Богдан был сильно озабочен вопросом - простит ли его Бог, что его старые очи на склоне дней видели "такое". И он стал горько жаловаться: Мать поставила на печку дежу с тестом.

Не заметила, что тесто поднялось и побежало через край. Дети стали хватать сырое тесто руками и пихать в рот Мать прикрикнула на них и одного ударила ложкой Так он повернулся и говорит: Такое малое, от земли еще не отросло Он с ужасом повторил циничную фразу, сказанную сыном матери, и по лицу его опять покатились слезы.

Видно, уже Бог проклял его, что послал в такую сторону, где дети так отвечают родителям, а сами родители работают в такие праздники. Некоторое время я бродил ощупью по книге, натыкаясь, точно на улице, на целые вереницы персонажей, на их разговоры, но еще не схватывая главного: Передо мной промелькнула фигурка маленького Павла, его сестры Флоренсы, дяди Смоля, капитана Тудля с железным крючком вместо рук… Нет, все еще не интересно… Тутс с его любовью к жилетам… Дурак… Стоило ли описывать такого болвана?.

Но вот, перелистав смерть Павла я не любил описания смертей вообщея вдруг остановил свой стремительный бег по страницам и застыл, точно заколдованный: Читатель, вероятно, помнит дальше: Флоренса тоскует о смерти брата. Мистер Домби тоскует о сыне… Мокрая ночь. Мелкий дождь печально дребезжал в заплаканные окна. Зловещий ветер пронзительно дул и стонал вокруг дома, как будто ночная тоска обуяла.

Флоренса сидела одна в своей траурной спальне и заливалась слезами. На часах башни пробило полночь… Я не знаю, как это случилось, но только с первых строк этой картины вся она встала передо мной, как живая, бросая яркий свет на все, прочитанное до тех пор.

Я вдруг живо почувствовал и смерть незнакомого мальчика, и эту ночь, и эту тоску одиночества и мрака, и уединение в этом месте, обвеянном грустью недавней смерти… И тоскливое падение дождевых капель, и стон, и завывание ветра, и болезненную дрожь чахоточных деревьев… И страшную тоску одиночества бедной девочки и сурового отца.

И ее любовь к этому сухому, жесткому человеку, и его страшное равнодушие… Дверь в кабинет отворена… не более, чем на ширину волоса, но все же отворена… а всегда он запирался. Дочь с замирающим сердцем подходит к щели. В глубине мерцает лампа, бросающая тусклый свет на окружающие предметы. Девочка стоит у двери. Войти или не войти? Но луч света, падающий тонкой нитью на мраморный пол, светит для нее лучом небесной надежды. Она вернулась, почти не зная, что делает, ухватилась руками за половинки притворенной двери и… вошла.

Мой брат зачем-то вернулся в комнату, и я едва успел выйти до его прихода. Я остановился и ждал. И я не узнаю сейчас, что будет. Что сделает этот суровый человек с бедной девочкой, которая идет вымаливать у него капли отцовской любви. Нет, не может. Сердце у меня билось болезненно и сильно. Да, не может. Нет на свете таких жестоких людей. Наконец, ведь это же зависит от автора, и он не решится оттолкнуть бедную девочку опять в одиночество этой жуткой и страшной ночи… Я чувствовал страшную потребность, чтобы она встретила наконец любовь и ласку.

Было бы так хорошо… Брат выбежал в шапке, и вскоре вся его компания прошла по двору. Они шли куда-то, вероятно, надолго. Я кинулся опять в комнату и схватил книгу. Дюма "Шевалье де Мезон-Руж", действие которого происходит во время Французской революции, в разгар Террора.

короленко история моего знакомства

Павел, Флоренса и др. Диккенса, которую прочел В. Короленко, был роман "Домби и сын" в переводе И. В современном переводе А.